Автор Елена Юрьевна Балова, дочь воспитателя Детского дома №6 Фроленко Татьяны Григорьевны

В этом детдоме когда-то работала моя мама воспитателем. Отработала она там 10 лет, примерно с 1964 по 1974–ый годы. То, что она проработала там 10 лет, это я знаю точно, потому что помню её фразу, когда она решила сменить работу. Сказала мама тогда примерно такие слова: «Всё по честному: 10 лет я сама в детдоме прожила на государственном обеспечении, 10 лет я государству и отработала в детдоме». Мама воспитывалась в Яренском детском доме, получила там 10-летнее образование и затем поступила в Архангельский Педагогический Институт, окончила «факультет культурных жён» - так называли тогда факультет учителей младших классов. Студенты помимо педагогических наук учились рисованию, пению, игре на музыкальных инструментах. Мама могла лихо сбацать «Светит месяц» на балалайке или мандолине, могла на гитаре наиграть, а когда дома у нас появилось пианино для младшей сестры, то она быстро и на клавишах что-то умудрилась изобразить. Она отлично рисовала и чертила. Работая в детдоме Соломбалы, мама всегда занималась оформлением праздников, печатала пером и тушью заголовки на больших ватманских листах. Рука у неё была твёрдая, буквы выходили прямо типографские, по крайней мере, мне так тогда казалось. Конечно, были эти навыки приобретены ещё и во времена её детства в яренском детдоме. По-моему все яренские детдомовцы были мастера на все руки. Когда они встречались у нас дома, то пели они здорово, а по их воспоминаниям было ясно, что почти весь их детдом ещё и мастерски отрывал чечётку. Мама, кстати, и меня обучила. Но уже всё это забыто, а тогда, в семидесятые, она могла в чечёточном ритме пробить 21 ступеньку на спуск и на подъём на лестничном марше в нашей пятиэтажке, как-то получалось это дело и у меня одно время. Послевоенное детство на трофейных фильмах в архангельской глубинке особого выбора детдомовцам не давало, досуг организовывали самостоятельно, педколлектив это дело умело направлял в нужное русло. В Яренском детдоме самодеятельные артисты не чурались и классики. Когда «давали «Бесприданницу», то младшие воспитанники с восторгом и обожанием смотрели на своих старших кумиров, ведь главные «взрослые» роли исполняли непременно старшие и самые талантливые ребята, уже и поэтому бесподобно красивые счастливчики. Вживались в атмосферу настолько, что в момент выстрела на сцене, когда несчастная девушка упала на весь зал раздался жалостливый крик маленькой девочки: « Пе-е-тька-а-а… Ли-и-и-дку-у … уби-и-и-и-л!!!» Это была мама.

В Яренском детдоме детей учили качественно и всерьёз, дети работали и на грядках, косили сено для подсобного хозяйства - детдом имел лошадей и коров, малыши заготавливали летом лекарственные травы. Мальчики отлично плотничали и столярничали, девочки назначались на работу в прачечные и швейную мастерскую, поэтому мама умела хорошо шить. Уже сама, работая воспитателем, мама помогала детдомовским старшеклассницам с пошивом выпускных платьев. С такой вот детдомовской закалкой и высшим педобразованием Фроленко Татьяна Григорьевна, моя мама, пришла работать в Соломбальский детский дом №6.

Соломбальский детский дом

Только эти два фото с маминой работы в Соломбальском детском доме №6 сохранились, хотя было больше. На фото - зал, где всегда проводились праздники в детдоме. Эркер зала на фото смотрел окнами на реку, в этом зале ставилась и новогодняя ёлка, был там телевизор и бильярдный стол.

Соломбальский детдом

Уже много позже я поняла, где мама научилась играть в бильярд. Она и мне показывала, как надо держать кий, куда и как бить по шару. Тогда мне казалось, что моя мама умела это всегда, как и всё другое. Мне приходилось иногда бывать в детдоме, когда в моём детском садике объявляли карантин. Мама брала меня с собой на работу. Тогда мы ехали с ней на двух трамваях: от остановки «кинотеатр Мир» до конечной первого маршрута через Кузнечевский мост, а затем садились на другой трамвай и ехали до конца улицы Левачева, мимо СМЗ. Это путешествие мне очень нравилось, трамвай пустел и можно было садиться на любое место, можно было болтать ногами. В полном вагоне таких вольностей не дозволялось. Автобусом добираться было до маминой работы быстрее. Надо было сесть на первый номер автобуса, доехать до площади Терёхина, а там снова пересаживаться на автобус или трамвай - так далеко находился этот детдом по моим детским меркам. Но вообще-то действительно этот детдом был на отшибе. Повзрослев, я добиралась самостоятельно, но тоже в каких-то особых случаях, ведь ребёнок со стороны не должен находиться в коллективе ребят детдома, тем более «отираться на взрослой» работе. Но иногда случалось мне там появляться, случилось нам даже с недельку и пожить в этом детдоме с сестрой - наши родители тогда переживали «семейную драму». Маме пришлось уехать «на разборки» к отцу - он уезжал работать в другой город, планировался переезд, но что-то пошло не так, понятно, что.

Мне казалось, что детдом стоит на краю земли, за ним ничего не было: какой-то пугающий пустырь с рельсами, залежами металлолома и проволочной травой. Перед окнами эркера были какие-то постройки и дома, а за ними сразу же открывалась река со вбитыми на берегу сваями из брёвен - старинных, источенных и объеденных. Серое небо и серая Двина с грудами железа по берегу, огромные пугающие суда, - всё это как-то сдавливало сушу, и я боялась берега. Летом воспитатели водили туда купаться ребят на песчаный пляжный островок. Меня на этом участке берега пугало всё и особенно накатывавшие волны, если вдруг из-за излучины в фарватере появлялся корабль. Двина на этом участке не особо широка, но глубока и является транспортной магистралью для судов. Летом ребят в детдоме оставалось немного и из них формировали одну разновозрастную группу. Это, кстати, очень сближало ребят, а завязавшаяся дружба малявок и старших детдомовцев укрепляла дисциплину и исключала драки. Мелкота обзаводилась «старшими братьями», встававших на защиту в случае конфликтов, когда в детдом снова прибывали ребята с разными характерами и своими привычками.

Детдом стоял во дворе 49-ой школы, хотя правильнее сказать, что 49-я школа находилась во дворе детского дома. Центральный вход этой школы был тогда вечно закрыт, поэтому я и мои детдомовские подружки частенько играли на этих высоких ступеньках с боковыми приступочками. На этих ступеньках я и хвасталась своими успехами в чечётке, обучая девчонок из детдома. Как тогда ноги не сломали - удивляюсь, но мы старательно отжигали на лестнице, оббивая крыльцо, чтобы получалось звонкое эхо, пока кто-то из взрослых не начинал ругаться на нас со стороны школы или из детдома. Ещё мы изображали из себя почему-то барышень с пышными кринолинами, растопыривая ладошки в воздухе, собирая пальчики в щепоть, как бы придерживая свои воображаемые длинные юбки, и таким манером гордо и важно поднимались и спускались по ступенькам школьного крыльца. Сейчас я понимаю, что со стороны наблюдать это было забавно, напоминало всё это сцену из «Золушки», когда Фаина Раневская командовала своими «крошками», и величаво плыла во главе своих двух дочерей. Вот «Раневской» всегда была я, а «крошками» - детдомовские мои подружки. Имена у нас тоже были почему-то заграничные: Китти, Беттти.. Я зачитывалась «Томом Сойером» в 1-ом классе, по телевизору шла «Война и Мир». Может оттуда появились эти чудные имена? Или тут что-то ещё? Вот это непередаваемое «что-то ещё» можно охарактеризовать магией места что ли? Наверное. А точнее - это неуловимое «нечто» – Гений, Дух этого места. Чаще других причин, приводивших детей в этот детдом, была та, что таилась во фразе «лишение родительских прав».

- «Этот дом странный», говорит подружка девочки Серафимы в мультике «Необыкновенные приключения Серафимы» - о бывшем барском особняке, ставшем детским домом. Оба детдома: мультяшный и реально «живший» - соломбальский - были странными. Скорее даже «странноприимными». Детский дом - это значимый этап в детской судьбе, в детский дом приходили дети - странники по жизни и Дом их принимал всех. И тот - нарисованный - мультяшный Дом Серафимы, и реальный - Соломбальский детдом - имели свою историю, свою родословную.

Дом с Его Гением просвечивал сквозь реал жизни и оттенял всё происходившее там. Это Он нашёптывал нам свои волшебные сказки, а мы своим детским чутьём их воплощали в игре. Соломбальский Дом, приютивший детей, был, оказывается, непростым. Этот Дом видел дам в старинных пышных заграничных нарядах, мужчин с тросточками, отдающих распоряжения рабочим в гавани. Этот Дом слышал чужой язык далёкой страны, где жили все эти Фредди, Китти, Бетти и Герды. Дом не был особняком с колоннами, но это был респектабельный дом делового человека. Так принято было говорить о богатых и надёжных строениях фабрикантов и промышленников - горожан дореволюционного Архангельска. Дом стоял на углу Никольского проспекта и тупиковой Датской улицы и принадлежал датчанину Геппу Шмидту, как и прилегающие строения с гаванью. Эти сведения мне стали известны совсем недавно. В детстве совершенно нет места воспоминаниям, только мечтам. Помнится лишь далёкое эхо загадочного слова «шмидт» из уст воспитателя Пузановой Любови Семёновны, маминой подруги. В школе это слово оформилось в Фигуру и облеклось в мундир, а всенародно любимая кинокомедия раздробила образ на мелкие осколки: «дети лейтенанта Шмидта…, дети лейтенанта…, дети…, дети…, дети…».

Пузанова Любовь Семёновна - воспитатель Соломбальского  детдома №6

Пузанова Любовь Семёновна - воспитатель Соломбальского детдома №6

Пятьдесят с лишним лет, с 1920 года этот Дом был Домом Детей и уже только за это мы должны быть благодарны не лейтенанту Шмидту. Этот Дом - Волшебный Сундук Воспоминаний - открылся для меня совершенно неожиданно. В один из вечеров случайно (ли?) я посмотрела очень трогательный и добрый мультик «Необыкновенные приключения Серафимы». Я смотрела на экран и многое казалось знакомым. Но как и почему? Городской ребёнок в прошлом, не сирота, я почему-то ходила за девочкой Серафимой её тенью и вспоминала целые фрагменты из своей и не своей жизни. Как только Серафима оказывалась рядом с какой-либо вещью или в углу с печью, в столовой, на лестнице бывшего барского особняка, то тут же оказывались и две других маленьких девочки, в других детских домах, в другом времени и при других обстоятельствах. Я вспоминала своё детство и мультфильм приобретал ещё два измерения, словно зеркальный коридор, в котором отображались сразу три детских дома: мультяшный детдом Серафимы, мамин - в Яренске и «мой» - Соломбальский - мамина работа. Вот такая получалась конструкция.

Самые первые кадры мультика с бревенчатой избой, с двухскатной крышей и двумя окошками, поразительно точно повторяли вид избы в Черёмухе. Там жила наша бабушка Маша, куда мы приезжали на лето, пока она была жива, и потом, когда её не стало, и где сейчас живёт моя сестра. Бабушка Маша не была родной матерью маме, когда-то она вышла замуж за маминого отца и у мамы появилась сестра. Это совсем другая ветка семейного дерева, а бабушка Маша всегда была нами любима и любила нас, но как и почему мама оказалась в яренском детском доме - это остаётся пока за кадром.

Мультик начинался с того, что «в оба окошка» на меня смотрел бабушкин дом в Черёмухе. В оба глаза смотрела на него и я. Лес... Лес был совсем недалеко от бабушкиного дома. Нужно было всего лишь перейти через железнодорожные пути и сразу же начиналась вдоль полотна тропинка, уводящая в лес. На экране затем появился в небесах белоснежный златоглавый Храм. Именно так я помню свой самый первый визит в церковь Ильинско-Подомского, куда мы поехали все вместе с бабушкой Машей, чтобы навестить её родню. Мои детские глаза именно так и увидели Храм: он уходил в небо, нужно было идти на подъём, чтобы попасть в него. Белый, огромный, а по дороге к нему поднимаются в гору цветастые старушки с авоськами и сумками - был праздник.

Девочка Серафима в мультике умывалась хозяйственным мылом и совершенно так же начиналось утро детдомовских моих подружек в комнатке на втором этаже Соломбальского детдома, где в ряд стояли точно такие же умывальники. Вода из раковины стекала в цинковые вёдра и дежурные старшеклассницы затем выносили их. В мультяшной столовой, где Серафима и другие детдомовские девчонки быстро и аккуратно завтракали, глаз зацепился за напольные старинные часы с боем. Почти такие же часы, тоже с боем, только настенные, были в столовой соломбальского детдома. Часы в детдоме висели в столовой на стене над входом и молчаливо поторапливали ребят в школу, шевеля резными своими усами. Странно, что я не помню их боя, но знаю, что он был. Нет, как раз сейчас и вспомнила - они прозвучали во мне - мягкий звук боя. Дома у меня тоже сейчас есть часы с боем - совершенно другой тон и мелодика. Столы и стулья столовские были без породистой родословной, совершенно в стиле времени развитого социализма. Стоял и стол для воспитателей. Они работали в две смены, с раннего утра. Воспитатели приезжали в детдом на работу ещё до подъёма, а уезжали после отбоя. Питание им полагалось и оплачивалось с зарплаты. Воспитатели питались так же и тем же, что и ребята. Ничего с собой из продуктов мама не брала из дома, чтобы на работе это съесть. Это я точно помню. Не помню, чтобы даже конфеты были в её сумке, чтобы попить чайку. Ели воспитатели только в столовой и только то, что полагалось на этот день в меню. В канцелярии, где воспитатели собирались по деловым своим вопросам, распитие чаёв тоже было не принято. Мама заканчивала смену в 21.30. Домой она приезжала после десяти вечера, и даже позже - детдом иногда преподносил сюрпризы. В таких случаях дома нередка была ругань родителей, но мама никогда не уходила раньше. Уставшая, она ехала домой, замёрзшая и, конечно голодная к концу дня, а дома её нередко ждал скандал по поводу её позднего приезда с работы. Но коллеги даже не догадывались об этом, как и ребята.

Была в этой детдомовской столовой ещё одна замечательная вещь, глаз от которой отвести было просто невозможно. На верхней полке то ли серванта, то ли настенного шкафчика, недалеко от двери, стояло волшебное, чудесное диво: чайный сервиз! Тёмно-бархатно-синий, с позолотой, фарфоровый чайный сервиз. Он не был антикварной вещью, но это была в то время очень редкая и очень дорогая советская посуда. Видимо, сервиз был кем-то подарен детдому. Я заглядывалась на этот сервиз, и когда случалось обедать там с ребятами вместе или мама приводила меня в столовую покормить, то смотрела я всегда на этот изумительный сервиз, как на драгоценность. Помню, я попросила как-то налить мне чаю в эту кобальтово-синюю золочёную чашечку, но мама строго отказала и больше я даже и не заикалась с такой просьбой. Я продолжала молча мечтать, что когда-нибудь, когда я вырасту, то обязательно куплю себе такой же удивительный сервиз и буду пить чай из такой сказочной чашечки, любоваться драгоценным чайничком и такой же сахарницей. Годы прошли, хорошая посуда в моём доме имеется, но никогда и нигде мне не встретился такой сервиз. Зачем ему нужно было пылиться на этой полке? Уже сама работая с детьми, я поняла для чего нужны такие вещи: комиссии, гости и всякого рода проверяющие побудили и нас, работников, приобрести красивую чайную посуду для таких встреч.

Мультик про девочку Серафиму- «поповскую дочку», оказавшуюся в детдоме, разворачивал панораму событий и снова глаз выхватил средь интерьера примечательный атрибут -к артина на стене. Портрет Вождя.

Были такие портреты вождей и на маминой работе, были в детском доме и картины, какие обычно вешают в общественных учреждениях. Они особо не задержались в памяти, но вспоминается одна смешная ситуация, связанная с этими произведениями искусства. В детдом эти картины привезли очень даже не маленького размера, несколько штук. Временно их поставили в канцелярии, прислонив к стене, изнанкой наружу. Было непонятно что там изображено, ворочать их было неудобно и тяжело. Так они стояли уже больше недели, никто не знал, кто, куда и когда их повесит. Приходя на работу по утрам и спотыкаясь об острые углы, каждый чертыхался, но подвинуть их не представлялось возможным. Картины не исчезали, загораживали проход к столам, делая затяжки на чулках, платьях и пальто уже по вечерам, когда надо было спешно одеваться и бежать на остановку транспорта. За это время они уже стали ненавистны независимо от того, что там было на них нарисовано. И, если сначала прибывшие на смену работники спрашивали коллег, сдающих смену, что там громоздится вдоль стены, то позже, получив в ответ загадочное «ХЗ», они в свою очередь так же отвечали коллегам на аналогичный вопрос. Аббревиатура не расшифровывалась, воспринималась целостно и бесхитростно женщинами, работавшими с детьми, как если бы речь шла о Хозяйственном Запасе. Детдом регулярно снабжался всякими нужными в хозяйстве вещами. Но в очередную смену, устав уже запинаться за углы, мама не выдержала и спросила, что конкретно обозначают эти две таинственные важные буквы «ХЗ». На Таню посмотрели ясными глазами с лица старшего товарища «по оружию» и ответили чётко по фронтовому уже не голубые глаза, но уста женщины-воспитателя, воевавшей когда-то на фронте: « Х** Знает». Мама онемела на секунду, а потом и она, и вся канцелярия смеялись до стеклянного зуммера канцелярских дверей. Надо заметить, что двухстворчатую дверь в эту канцелярию на втором этаже открывать я всегда боялась, такая она была дребезжащая, до половины вся состоявшая из планочек и стёклышек, необычная и старинная. Но в один миг как-то эти злополучные картины исчезли, я до сих пор не знаю, что было на них и что с ними сталось, память моя на этот счёт молчит. Помню только «Девочку с персиками» в столовой.

Замечательный мультик про Серафиму Воскресенскую познакомил меня ещё с одним персонажем - директором-фронтовиком. В Соломбальском детдоме директором, за время маминой работы там, была женщина. Я помню только фамилию - Гнездова. Мама и директриса были в натянутых отношениях, той не нравилось, что маме иногда приходилось брать с собой на работу ребёнка (меня), но мама объясняла ситуацию с садиком и приводила довод, который прекращал назревавший конфликт: внук директрисы почти неотлучно находился с бабушкой и это не вменялось в вину. Директриса жила в детдоме, внук жил там же. Я помню такую тяжёлую плотную дверь, куда-то ведущую в неизведанную глубину старинного дома, подходить к которой и открывать которую, было строго мне запрещено. Я и не пыталась. Но, если кого-то из ребят посылали позвать директрису, то получалось заглянуть чуть глубже. За первой дверью открывался какой-то глухой и вместительный коридорчик с тусклой лампочкой на потолке, а в стене виднелась другая тяжёлая клеёнчатая дверь. До этой двери никто не дотрагивался, просто громко орали по коридору - звали по имени–отчеству. Изоляция на двери была хорошая, орали и дважды, и трижды. Директриса в таких случаях появлялась на зов, и радости на её лице не светилось, было понятно, что внук её спал до момента включения голосовой сирены. Я её побаивалась, она казалась мне грозной и страшной, недовольно зыркающей, с какими-то крупными и длинными зубами, торчащими из ярко накрашенного рта. Иногда я видела её с кастрюлькой супа, поднимающейся по лестнице, чтобы пообедать на своей жилплощади и покормить своего внука, который почти не появлялся из-за этой двери никогда. Удивительная женщина с удивительным внуком-невидимкой. Но внук существовал, позже я его увидела, а потом его даже доверяли кому-нибудь из старших девочек для прогулки. Детский дом находился под её неусыпным оком денно и нощно, а вместительный Дом давал ей крышу над головой. Я и сейчас помню её глаза, осматривавшие каждый угол на предмет чистоты и порядка, на мне этот взгляд при случае встречи оставлял нефизическую, но весомо тяжёлую вмятину. Голос её был сухой и громкий. Детдомовцы особо не задерживались при виде директрисы и ныряли с глаз долой, таща и меня за собой. Праздно шатающиеся должны были давать отчёт прямо на месте.

Как и в мультяшном детдоме Серафимы, фронтовики в соломбальском детдоме были. Были они и в детдомовском детстве моей мамы: учитель-фронтовик, побывавший в плену, учил яренских детдомовцев немецкому, другой учитель-фронтовик учил мальчишек столярничать. А в соломбальском детдоме я помню воспитателя Веру Николаевну - статную, высокую женщину, моложавую, с гладкой розовой кожей, с густыми вьющимися волосами, фронтовичку. Интересная была женщина. Её муж – Григорий (Иванович?) по-моему тоже одно время кем-то работал в детдоме, скорее на хоздолжности какой-то, но я могу и ошибаться. Они были очень интересной парой, мама дружила с ними, работники вообще были дружным коллективом. Вера Николаевна (фамилию не помню) и её муж жили в городе в очень крохотной квартирке, тогда их называли «гостинка». Оба были фронтовиками и замечательными людьми. Вера Николаевна пользовалась большим авторитетом в коллективе коллег и среди детей. Её побаивались, но любили и уважали. Мама рассказывала, что Вере Николаевне довелось работать в детской колонии для мальчиков, и даже там Вера Николаевна была уважаема. Там с ней приключилась история, которую мне как-то рассказала мама. Женщина любила и умела вязать, случилось ей достать очень шикарную и дорогущую по тем временам пряжу - мохер. Конечно же, ей хотелось поскорее связать себе тёплую обновку, поэтому Вера Николаевна взяла вязанье на работу и всю пряжу тоже, чтобы во время «окон» по расписанию ускорить работу над кофтой. Вязанье она убирала в свой рабочий стол, а когда выпало время вернуться к рукоделию, то ящик стола оказался пуст. И пряжа, и недовязанная кофта пропали. Это был удар по профессиональному самолюбию, да и по карману тоже. Она понимала, что время упускать нельзя, а мальцы-умельцы оказались в колонии не за ловлю бабочек, загнать мохер тогда было проще простого, не смотря на режим и заборы. Вера Николаевна ничем не выдала своего состояния, она не пожаловалась, война научила её всему, поэтому она быстро просчитала ситуацию, вычислила главаря и железным тоном дала понять, что в курсе всех передвижений, высказала пожелание увидеться со своей пропажей не позже следующего дня. Женщина с медалями на пиджаке, не поднявшая истеричный вопль, вызвала к себе интерес. На следующий день в ящике стола она обнаружила своё вязанье, поблагодарила за оперативность, но больше уже не искушала судьбу и зависть малолетних воришек. Такая женщина работала с мамой, это был хороший пример перед глазами. Вера Николаевна встречалась мне по жизни, когда я уже была студенткой и мама провожала меня в аэропорту на учёбу. Это было в 85-86 году, мы встретились с ней и её мужем, поговорили, и там я услышала печальную историю из их жизни. Вера Николаевна и Григорий Иванович забирали в семью к себе мальчишку из детдома, уже имени я не помню его (Толик?), но помню его фото - очень красивый парень лет 20. Конечно же, они заботились и любили его, но воровские гены оказались сильнее даже несгибаемого характера Веры Николаевны и заботливого Григория Ивановича. Парень не сделал их старость счастливой, его судьбой стала тюрьма, появляясь у стариков, он хладнокровно обчищал их и исчезал… Им больно было рассказывать об этом.

Я Веру Николаевну помню, помню её мужа, когда в праздники на обоих всегда были их фронтовые награды. Они были видной парой, задерживали на себе все взгляды. Ребята из детдома с почитанием смотрели на награды, и Вера Николаевна не знала проблем с дисциплиной, все дети ей доверяли.

Минута за минутой мультяшной героини Серафимы проецировались на мою память, даже мебель, среди которой находилась Серафима в директорском кабинете, была копией воспитательских столов соломбальского детдома. Старинные письменные столы с тумбами, столешницы под зелёным сукном или дерматином, с кляксами от чернил и следами от перьевых ручек, изношенные, с металлическими ручками-кольцами на дверках и ящиках, с металлическими розеточками на замочных скважинах ящичков,- всё было мне знакомо. Именно за таким столом сидела моя мама в классной комнате детдома. Было ли это имуществом конторы Геппа Шмидта? Не знаю. Стояли там и простые школьные парты, дети делали за ними уроки, и воспитатели всегда присутствовали при этом, следя за тишиной и порядком. По-моему там и доска была с мелом. Да, были. Я помню, как мама помогала детям с математикой. Решала задачи она по всей школьной программе и дети даже от других воспитателей обращались к ней за помощью. Задачки за 10 класс по химии, физике и алгебре мог тогда решить не каждый воспитатель, не у каждого было и высшее педобразование. По тем временам это было обычным делом. Воспитатель Любовь Семёновна Пузанова заочно училась в пединституте, имея уже пятерых детей. По-моему, мама была самым молодым воспитателем в коллективе, годы её учёбы были свежи в памяти, как ни у кого, поэтому к ней и обращались со всякой учебной заумью.

Отрывной календарь в кабинете мультяшного директора, в котором по навету оказалась Серафима, обрисовал дату - 1943 год. Это год рождения моей мамы. В мультике всё говорило о неуловимой связи с моей - нашей реальностью.

Под ногами девочки Серафимы из мультика скрипнула лестница. Лестница - старинная, деревянная, со скрипом, была и в соломбальском особнячке детдома. Она располагалась в нише, ведущей на второй этаж, всегда слегка в полумраке. Балясин она не имела, потому что с двух сторон её защищали сплошные стены, а вот перила имелись, гладкие от времени, по обеим стенкам вдоль всего марша. Лестница имела невысокие, даже по детским меркам мелкие ступеньки и поэтому очень удобные и безопасные. Больше такого типа лестницы мне не встречались. Ступеньки посередине и ближе к одному краю были все до одной слегка продавлены. Имелась у этой лестницы одна конструктивная особенность, которая так же никогда нигде мне больше не встречалась: вдоль обеих стен под перилами имелся наклонный пандус шириной в одну доску параллельно со ступеньками и этот пандус использовался детдомовцами в качестве гимнастического аттракциона. Суть его была в следующем: рукой или двумя нужно было ухватиться половчее за перила, встать обеими ногами на эту узенькую доску и лихо съехать со второго этажа на первый. Проделать трюк можно было с обеих сторон, но правшей в детдоме было традиционно больше, поэтому справа эта дощечка и перила имели зеркальную поверхность. За это дело ругали, если кого-то застукали на спуске, такая забава могла привести к травме, но - только новичка. Старожилы-детдомовцы знали, в каком месте нужно быстро перехватить рукой, чтобы спуск не прервался ударом в стену и падением: в этом месте перила крепились к стене и если не убрать руку, которая у малышей локтем обхватывала перила, то дело могло кончиться вывихом, как наименьшим злом. С первого раза новичку это в глаза не бросалось, навык приобретался опытным путём и чаще всего болезненным. Но никто не спешил жаловаться - пришлось бы признаваться в неудаче перед взрослыми и ещё хуже - перед товарищами. Со мной именно так дело и обстояло на этой лестнице развлечений, мои маленькие валенки полировали её регулярно и протирались в скоростном режиме.

Достоинства лестницы этим не исчерпывались. По лестнице можно было элементарно съехать на попе не отбив при этом зад - такая была у неё удачная конструкция мелких и частых ступенек. Тут уже страдали шерстяные рейтузы или простые колготки. Мама штопала приличные дыры, которые снова появлялись на том же самом месте после визитов в детдом. И это был ещё не предел всех опций, предоставляемых этой старинной многофункциональной лестницей. Но тут уже требовался высший пилотаж и особая «гарнитура» - чёрные кожаные детдомовские тапки на плоском ходу с гладкой подошвой, но ни в коем случае не на резиновой! Виртуоз должен был иметь к тому же приличный размер ноги, поэтому техникой этого трюка владели преимущественно старшеклассники-мальчики, хотя в дамском исполнении эту фигуру увидеть тоже случилось. Дело обстояло так: нужно было съехать по ступенькам лестницы на ногах, словно с ледяной горки, разрешалось перехватывать перила. Приличный размер ноги в разношенных для такого дела тапках позволял такому чуду произойти на мелких и частых ступеньках: гибридный вариант лыжи и салазок, надетых на ноги, воплощал задумку. Нужно было умело держать равновесие почти на пятках, чтоб не пропахать носом. Если ещё при этом руки были расставлены в сторону и не касались перил, то при благополучном прохождении трассы было гарантировано олимпийское преклонение перед героем. Такую штуку я видела один раз или два. Два. Второй был девчачий рекорд: и нога и тапки были тоже приличного размера при хрупкой внешности. Разумеется, о рекордах умалчивалось, и с меня был спрос особый, как с воспитательской дочки. Геппу Шмидту было бы в диковинку увидеть такой цирк в собственном своём жилище. Чаще, конечно, лестница оказывалась просто скучным препятствием по пути на второй этаж и тогда она слегка поскрипывала в определённых местах, что тоже приятно оживляло спуск и подъём, можно было вернуться на это место и поскрипеть от души, если только не открывалась дверь канцелярии с чьим-то строгим выражением на лице. И была у этой детдомовской лестницы ещё одна непостижимая загадка: светильники, удалявшиеся по мере приближения к ним. Да, они включались, но всё равно на лестнице был полумрак. Матовые плафоны были заострёнными и, по задумке, как я сейчас понимаю, копировали форму горящего языка свечи и были закреплены на бронзового вида держателях по обе стороны лестницы. Светильники мне нравились, они дразнили меня близостью и возможностью прикосновения, но дотронуться до них было мне невозможно ни при каких ухищрениях. Стоя на верху лестницы, я видела их на уровне своих глаз, но стоило только начать движение по лестнице, они удалялись и возносились над моей головой всё дальше и выше с каждой ступенькой. Сколько было попыток вскарабкаться на перила и дотронуться до таких красивых штучек - столько было и синяков. Напротив такой замечательной лестницы на первом этаже стояло огромное старинное зеркало в деревянной раме под чёрным лаком, на ножках, имеющее то ли тумбочку, то ли прилегающую полочку. Скорее всего, зеркало это не было наследием Геппа Шмидта, хотя всякое возможно. Комнатка с зеркалом, вероятно, служила парадной приёмной в особнячке, мне кажется, что там были двери двухстворчатые за зеркалом или рядом. На этой стороне располагался вечно запертый изолятор. Напротив, рядом с лестницей, была какая-то кладовая или кастелянская комнатушка. Когда её отмыкала кастелянша, то оттуда опахивало запахом чистоты и отутюженного белья. Утюги, полки с бельём, одеждой и всяческой иной «мануфактурой» настолько плотно набивали пространство комнатки, что голос там словно бы пропадал, там можно было даже крикнуть - звуки впитывались в одеяла и стопы простыней, как вода. Мне всегда было любопытно следовать за кастеляншей, в детдоме я впервые услышала это великолепное слово, и кастелянша не возражала, что я «делала» ей свиту. А мне нравилось её хозяйство разноцветных платьев и прочего тряпичного обихода. Особнячок с кастеляншей тонко воспроизводил атмосферу старинного, совсем забытого другого быта. Уже взрослой я узнала тайну этого волшебного Слова: «кастелян» происходит от «сastle»-замок, крепость. Конечно же замок предназначен для принцев и принцесс, в них я и играла со своими детдомовскими подружками. Вот что значит для Дома иметь своего Гения. Следуя по коридору из этой парадной, можно было попасть в столовую при повороте направо. Проходить туда нужно было мимо каких-то спален для старших мальчиков. Иногда, когда я с любопытством заглядывала в их двери, то меня могли довольно грубо шугануть, тогда я не задерживалась и убегала.

Новые кадры эпопеи Серафимы показали просторную спальню для девочек. Совершенно аналогичные железные кровати были и в Соломбальском детдоме, в несколько рядов, такие же деревянные тумбочки на запорчиках-вертушках. Спальни для младших мальчиков были на втором этаже, для девочек тоже были на втором этаже: для старшеклассниц и для малышни, как мне кажется. Кровати аккуратно заправлялись по утрам, подушки красиво ставились на один уголок, словно пик из пломбира в вафельном стаканчике с мороженым. Мороженое, кстати, ребята тоже ели, они покупали его, когда их водили на просмотр кинофильмов. В те времена мороженое на каждом углу не продавалось, но, если везло, то покупали. Деньги, видимо, были и родительские и не родительские, и как-то там было поставлено в детдоме это «банковское дело».

Водили чаще в кинотеатр «Революция». Иногда я, уже учась в начальных классах, приезжала специально к кинотеатру, чтоб попасть на фильм вместе с ребятами, мне хотелось повидать подружек. Мама тогда пристраивала меня в общую массу ребят и никаких неприятностей не происходило, если заранее количество детей не оговаривалось, но иногда билет покупался отдельно.

Классные комнаты в детдоме тоже были на втором этаже. Где-то в детдоме была и небольшая швейная мастерская. Мама там учила девочек шитью, а я сидела и наблюдала, как они строчат и утюжат, ремонтируют и чинят бельё и одежду. Скорее всего, это не была просто швейная мастерская, а ещё и гладильная. Чёткого воспоминания нет, может это были два разных помещения? Но швейных машинок - ручных, было много, мама их то и дело настраивала и ремонтировала, в этом она разбиралась.

Очень удобно вспоминать о детдоме, следуя за Серафимой из мультика. Интерьеры детдомов похожи, как близнецы. Соломбальский детдом был с печным отоплением, деревянным снаружи, а внутри - оштукатурен и покрашен. В детдоме была не одна печь, был истопник. Истопник и мальчики постарше кололи дрова на огороженном хоздворе, там же была и помойка.

Столовая и кухня располагались на первом этаже, там всегда поварихам помогали дежурные старшеклассники. Кормили ребят неплохо очень, 4-разовое питание с добавками. Я помню, что вечерами, перед сном воспитатели могли самостоятельно покормить ребят, которые изъявляли желание перекусить. Что-то оставалось от ужина, а хлеб с маслом и сладкий чай не переводился. Было ли это всегда, или так делала Любовь Семёновна, как я это помню, когда они работали по вечерам с мамой - не могу сказать, но случаи такие в памяти. Может, это было время каникул, когда оставалось гораздо меньше детей? Ребята не были голодные, но организм подростка быстро растёт, никогда детдомовская калория не была лишней. Конечно же, ребята могли тихонько брать хлеб себе на вечерний закус. Но это не приветствовалось из санитарно-гигиенических соображений: тараканы в то время были в моде повсюду и перспектива обзавода таким хлопотным хозяйством из-за хлебных крошек по дому не радовала. Дом был деревянный, с дворовой помойкой, и помойка была обитаема: там жили нетощие крысы. Дом враждовал с этим племенем насмерть, как и почти вся деревянная Соломбала по левому берегу Двины. Правобережный город уже наполовину и более был отстроен и благоустроен в камне, но и в центре города были нередки помойки с крысами. Поэтому любителей хлебных пайков старались вразумлять уже в столовой. Ребята и сами всё прекрасно понимали, «горбушки под подушкой» были разовой акцией, не военное ведь было время, не в пример истории Серафимы.

Уборкой в детдоме занимались и сами ребята-старшеклассники, и технички-уборщицы. Вёдра и швабры, веники и «всяко разно» для уборки хранилось в допотопном шкафу-гардеробе на первом этаже, рядом с печкой в коридоре, ведущем в кухню и на выход. В детдоме порядок поддерживался сообща. Какую часть территории мыли ребята - этого я не знаю, но воспитатель уезжал домой после проверки качества помывки пола дежурным. Не все выполняли эту обязанность добросовестно. Инциденты случались, тогда дежурному через недовольство приходилось переделывать работу или устранять огрех, а воспитатель терпеливо ждала, поглядывая на часы: следующий автобус ей приходилось в таком случае ждать ещё полчаса, а то и дольше. Мама иногда приезжала домой гораздо позже 10 вечера. Из-за таких моментов, попадая на вечерне-ночную пересменку транспорта, ей приходилось идти пешком до площади Терёхина - только там она могла сесть на автобус в таком случае. Мы с сестрой дома уже спали и не всегда слышали поворот маминого ключа в замочной скважине, но просыпались от разговора на повышенных тонах в квартире.

Такую штуку с маминой задержкой любил проделывать один уже взрослый паренёк, готовящийся покинуть детдом после окончания школы. Я даже фамилию его помню - Проданов. Скорее это было демонстрацией своего «я», чем сознательно проводимая акция протеста из пакости. Помывка полов ведь была нужна самим ребятам, а не воспитателям как факт, ребята это делали для себя. Но случаи игнора помывки пола стали привлекать много внимания и вызывать обсуждения среди ребят, подпитывая интерес к личности «повстанца». И тут однажды всё же разыгралась нешуточная постановка. Маме в тот вечер просто хотелось вовремя попасть домой и выспаться после рабочей смены, но события развернулись иначе. Парнишка лег спать, отбой уже прозвучал, а пол пыльным ликом своим хмуро смотрел маме в глаза, совершенно этим выведя её из себя. В спальне при всех ребятах лихой хлопчик нагло отказался от предложения помыть пол. Он сложил руки замочком на одеяле и с улыбкой поинтересовался на «ТЫ»: - «А что ТЫ мне сделаешь?» Спальня тогда замерла в один дых. В ответ прозвучало мамино: - «Ремня дам хорошего». Тогда парняга озвучил ей границу дозволенного: - «Не имеешь права!» Затем развернул перспективу с привлечением к уголовной ответственности, но мамин ответ тоже оказался хорош: - «Посадят меня завтра, а выдеру я тебя сегодня!» Мама вышла, в спальне загудели, как в улье. Но уже через минуту мама вежливо повторила просьбу в тишине, а, получив наглый отказ, сдёрнула одеяло и хлёстко ударила хама ремнём по филейным частям.

Весь детдом слушал угрозы в мамин адрес, как её посадят в тюрьму за избиение горемычного детдомовца, в перерыве между отжиманиями тряпки. Мама согласно кивала головой, затем посмотрела на часы, устало похвалила отдежурившего «бедолагу» и отправила спать. Наутро она уже была готова писать объяснительные во все инстанции и заявление об увольнении, но на её диво в детдоме на другое утро никто ни о чём не вспоминал. Больше мама уже не задерживалась допоздна и желающих повторить приключение не находилось. Да и ребята поняли, что мама проявила родительский гнев, а увиливать от дежурства, свалив двойную работу на товарища,- это было нечестно по отношению к такому же парнишке, как сам, или того хуже - по отношению к девчонке. А парень этот - Проданов (Вова?) - рослый, басовитый и ершистый, однажды совершенно изменил о себе мнение всех воспитателей. По какому-то «болезному» делу ему пришлось обратиться к Лидии Фёдоровне - «медичке», и та, не сходя с места, мигом разрешила ситуацию, а у страдальца выступила кровь. Тут произошло следующее: совсем не маленький парень мгновенно побледнел, сложился пополам и повис на плече Лидии Фёдоровны - невелички. Ростика она была невысокого, на звонкий её голосок прибежали всем коллективом и сгрузили бесчувственного детинушку с хрупкого плечика Лидии Фёдоровны. Нашатырь вернул его к жизни, а воспитатели умилительно и с облегчением расслабились, и немало подивились потом, что такой громила потерял сознание при виде капельки крови.

В детдоме воспитатели не ходили в модельных туфлях на каблуках, как ходила мультяшная классная дама в детдоме Серафимы, чуть не убившись на мокрых полах. Никакие ноги не выдержат воспитательской смены в такой обуви, поэтому обувь у всех была самая обычная и добротная, а главное - удобная. Одевались воспитатели очень даже строго: костюм или платье чаще были однотонные, спокойных тонов и без заморочек. В праздники - чуть наряднее, контрастнее, чем в будни. Мама надевала тогда ещё и красивые 4-рядные чехословацкие бусы с застёжкой-брошью сзади на шее. Живы эти бусы и сегодня, сестра надевает их так же, как и мама, в праздники и на мероприятия. На фото в детдоме на праздновании годовщины Октябрьской Революции мама стоит в собственноручно сшитом любимом платье, самого любимого её цвета - цвета морской волны. Более яркие и чарующие наряды были на медсестре - Лидии Фёдоровне, «медичке», но и они всегда были скрыты под белым халатом. Лидия Фёдоровна - маленькая, светловолосая и кудрявая, разговаривала щебечущим голоском и бдительно стояла на страже всеобщего здоровья. Её кабинет был на первом этаже, но заходить в него просто так мне совсем не разрешалось, и только тогда, когда открывалась дверь, то обозреть её медицинское царство удавалось. Иногда она угощала меня аскорбинкой или витаминным драже. На первом этаже находился вечно запертый изолятор, но я видела там кровать и белую ширму, когда его открывали. Очень редко он бывал заселяем и это было хорошим знаком. У Лидии Фёдоровны была единственная дочь Ирина, она появлялась в детдоме чаще меня, потому что не могла находиться без мамы в одиночестве совершенно. Ирина была старше меня года на 3- 4, но какая-то необщительная, капризничающая, и от рождения вся слабенькая и неулыбчивая. Она жалась к матери и постоянно сидела в её кабинете неотлучно, выманить её поиграть и погулять было нелегко, да она и быстро уставала от общения, возвращалась к матери. Ей сложновато давалась учёба, поэтому уроки ей делать было намного удобнее на маминой работе - было к кому обратиться за помощью.
Такой я запомнила Ирину - высокую - выше матери, худенькую девочку, с беленьким личиком и тёмной косой вьющихся волос, не отходившую ни на шаг от матери.

Ирина побаивалась всего и всех, чего было не сказать о Лидии Фёдоровне. Помню мамин рассказ, над которым в детдоме долго потешались в коллективе работников. «Медичка» с мамой или Любовью Семёновной иногда возвращались домой вместе до определённого места, где расставались. Лидия Фёдоровна работала в разных сменах: когда с утра, когда - в вечернюю, с обеда. Как-то Любови Семёновне и Лидии Фёдоровне пришлось очень уж поздновато возвращаться вдвоём из детдома, а трамвая в этот промежуток времени не было и они пошли пешком. Была зима, хороший мороз и освещение на редких столбах вдоль скрипучих деревянных мостков по пустынному участку поторапливали ход. По сторонам мостков были навалены метровые сугробы только лишь от уровня мостков. Мостки были на сваях, вбитых в сплошь заболоченное по теплу местечко. Мостки поднимали прохожего над водой. Зимой свайные мосточки стояли во льду, а сверху громоздились ещё и сугробы, словно стены. Мосточки чистились и натаптывались до ледяной дорожки по всей длине, идти надо было с оглядкой, чтоб не поскользнуться, иначе можно было довольно глубоко провалиться при падении, выбраться тоже было бы не быстрым делом. Поэтому обе дамы: воспитатель и «медичка», крепко сцепившись за руки, ходко частили ногами по скользким дощечкам. Вдруг Лидия Фёдоровна дёрнула Любовь Семёновну за рукав, кивнула головой и прошептала, что впереди на них издалека навстречу идёт парочка мужичков по виду очень нетрезвых. Требовалось наметить оперативный план спасения. Любовь Семёновна бодро призвала не бояться и продолжить движение, «медичка» паниковала с каждым шагом всё больше, нагоняя на обеих страху, мысли им уже полезли в голову одна страшнее другой. Разминуться на мостках, не уступив дорогу встречным, было невозможно. Мужики, шатаясь и тихо поругиваясь, приближались: в мохнатых шапках и тулупах они занимали собой весь просвет снежного тоннеля, а освещение там же и заканчивалось, откуда возникли эти личности. Лидия Фёдоровна уже вовсю тормошила коллегу с вопросом как им поступить и когда кричать: «Помогите!». Любовь Семёновна уже и сама стала побаиваться, но призывала прекратить панику и попробовать мирно разойтись с этой парочкой мохнатых лешаков. Момент приближался. Лидия Фёдоровна, сперва без умолку стрекотавшая, как-то подозрительно притихла. И, когда до громил впереди оставалось сделать один шаг, она вырвала руку из цепкой руки спутницы. Медичка издала боевой клич, взметнула над головой сумочкой, как пращой, словно Давид перед Голиафом, и сделала нехилый выпад навстречу ошалевшим мужикам. Любовь Семёновна ничего не успела сообразить, а оба мужика уже ухнули в канаву с сугробами по обе стороны мостков. Путь был свободен, Лидия Фёдоровна подхватила под руку подругу и они важно прошествовали между пыхтящих в своих шкурах мужчин. Те, оценив манёвр, смеялись, цепляясь за мостки, и попросили «девушек» больше так их не пугать. Это были совершенно трезвые работяги, точно так же пытавшиеся добраться в потёмках домой по треклятым раскатанным мосткам посреди глубокой канавы: транспорт не ходил в оба конца.

Воспитатели уходили домой, но оставалась директриса и нянечка. Были нянечки. Ночная нянечка имела список детей от «медички», которых полагалось ночью будить или водить в туалет и это соблюдалось с отчётом. Но бывало всякое и нечаянные мокрые простыни по утрам тогда спешно уносились смятые, словно позорные капитуляционные флаги. Такое редко, но случалось. Туалет-уборная в этом здании – это тема, достойная упоминания при такой массе народа. Поход в туалет для меня тогда был незабываемым путешествием в какую-то пропастину дома, чтоб добраться к месту назначения. Рядом с лестницей, на втором этаже, когда надо было не одну дверь открыть сцепленными намертво, словно капканом, страшными пружинами ужасающей толщины. Дверь, покрашенная суриком, ухала за спиной с пружинным лязгом и наступала ТИШИНА. Меня почти всегда водили «сопровождающие лица» - так мне было там страшно в том холодном закутье. Ещё был страх сквозануть в эту дырку в полу навсегда. Но было чисто и, благодаря хорошей планировке с «лабиринтом», по детдому не гуляли ароматы деревенского сортира. Гепп Шмидт устроил санитарную зону с умом.

В Доме место находилось всему и для всего. На первом этаже напротив кухни была девчачья прачечная комната. Там стирались девочки, беря с кухни горячую воду, там они мыли голову между походами в баню, там они могли подстричь друг друга, короче, это была скорее дамская комната. Мама ходить туда мне не разрешала, мотивируя запрет коротко: «Вшей подцепишь». Но разве можно было пропустить парикмахерское действо вкупе с покраской ногтей какой-нибудь уже взрослой девицы, о которой говорили взрослые, что на неё уже парни заглядываются. Понятно же почему: накрашенные ногти! Так мне думалось тогда, других причин я не видела. За крашеные ногти гоняли, но пофорсить день-два успевали. В баню детдом водили по определённым дням, попадала в баню и я вместе с мамой и девочками. Воспитатели тоже находились в бане. Я помню, как мама уставала: малышам надо было перемыть головы, всех надраить мочалками, успеть и самой помыться, да и меня помыть. Я попадала на помывку, если наш дом в городе отключали от горячей воды, а банный день и моё присутствие совмещались по многим удачным обстоятельствам. Старшие девочки тоже помогали в бане воспитателям с малышами, а воспитатели, зная особенности некоторых девочек, ещё и старшим перемывали головы с особым пристрастием. Но периодически в детдоме всё равно появлялись вши. Ребят на каникулах могли забрать родственники, как правило, по возвращении «медичка» Лидия Фёдоровна объявляла тревогу и угроза всеохватного педикулёза нависала над всеми без разбора. Парней просто стригли наголо, а с девочками ситуация была много сложней. Вшей я пару раз действительно цепляла, да и воспитатели за свою трудовую вахту в детдоме почти каждая имела случай столкнуться с этой напастью. Мне строго запрещала мама отираться по девчачьим спальням, не сидеть на кроватях, и уж тем более не лежать. Это в принципе касалось всех, в детдоме днём на кроватях не располагались, кроме как в тихий час. Я и без запрета не делала этого. Меня могли уложить спать в изолятор, но такого желания я не изъявляла.

Я старалась не вызывать огонь на себя ни со стороны мамы, когда попадала к ней на работу, ни со стороны детворы, но отираться со взрослыми мне было скучно. В детдоме же мне всё было интересно, может быть, этот интерес выглядел для некоторых ребят подозрительно и меня иногда могли прогнать, а то и двинуть локтем. Жаловаться мне было совсем не резон, поэтому я просто меняла дислокацию или избегала грубиянов. Такие инциденты случались в зале с эркером - там стоял бильярд. Мне хотелось в него играть, но старшие обычно бесцеремонно теснили компанию малявок, а нам - малявкам ничего не оставалось, как только азартно наблюдать и путаться под ногами, за что тоже могли дать тумака. Иногда давали со словами - Ну, иди, жалуйся своей мамочке. Тут главным было не зареветь, а ответить, что "Сам дурак" или "Сам иди". После этого нужно было обоим не торопясь удалиться, чтоб не продолжать препирательство, иначе на шум могли подоспеть воспитатели или мама. Мне бы пришлось тогда до вечера находиться только рядом с ней, а это было невыносимо трудно: сидеть в классной комнате рядом с ней за столом пока она не проверит домашку у всех своих ребят.

Но иногда мне очень хотелось находиться только там, хотя меня отправляли поиграть с ребятами моего возраста, но я упрашивала разрешения остаться. Мама знала почему: скоро на подготовку к школьным урокам придёт моя подружка-старшеклассница Надя Маслинская. Я и сейчас очень хорошо помню её лицо и светлые волосы, короткую стрижку с чёлочкой, походку, манеры и очень мягкий характер. Мама пускала меня и я садилась рядом с Надей за парту. Надя занималась сперва математикой и я старалась её не отвлекать, чтоб мама не делала нам с ней замечаний. С другими науками можно было уже вести себя чуть вольнее, и всё равно только шёпотом я могла что-то сказать Наде. Мы обе были заняты за Надиной партой, но только разными делами. Она - учёбой, а я - игрой. Всё дело было в том, что в нише моей половины парты была устроена чудесная квартирка с кой-какой меблишкой из спичечных коробков, с пластмассовой ванночкой и ковриком. В квартирке, устроенной Надиными руками, жил пластмассовый розовый маленький пупсик. Пупсик был Надин, она приносила его с собой и давала его мне поиграть. Надя же шила ему одёжки, а иногда одёжку шила я и тут без Надиной помощи мне было не обойтись, поэтому-то я шёпотом и консультировалась у неё, отрывая её думы от задачки. Замечание мы получали вдвоём, быстро ныряли обратно каждый в своё дело, а через время всё повторялось - мне нужна была её помощь. Надя писала в тетради, но одним глазом увлечённо посматривала под парту, как я раздеваю и «купаю» пупсика, заворачиваю его, нахожу ему его рубашечки, штанишки и шапочки. Надя отставляла уроки и уже вдвоём мы копошились на моей половине парты, пока маму от нас заслоняла чья-то фигура, пришедшая с тетрадью на проверку. Фигура удалялась, Надя снова ныряла в учебник и продолжение следовало. Этот пупсик, проживающий в Надиной парте, был очень замечательным: его ручки и ножки, его голова - всё было подвижным, пупсика можно было положить, поставить и посадить. Я просила маму купить мне такого же пупса и мама регулярно покупала мне пупсиков, но все они оказывались совсем не такими. Эти пупсы были простой пластмассовой штамповкой младенца с согнутыми ножками - единым целым конструктивным элементом, с ручками, прижатыми к тельцу, - единой нераздельной формой, и всю эту «мыльницу» венчала головка пупса. Ни подвижных ручек, ни ножек, ни подвижной головы у «такой пупсы» не было. Пупсика, как у Нади, купить тогда было непросто, а когда такие пупсы появились в продаже - я уже была старше Нади. Ложка дорога к обеду. Надя и её милый пупс были самой главной моей целью визитов в детдом. Мы дружили, пока Надя не уехала из детдома, я вспоминаю её с благодарностью и теплотой в душе. Она была добрая девочка, сколько было у меня счастья, если Надя разрешала мне взять пупса «погостить». Пупсик всегда возвращался в свою квартиру неукоснительно в срок - такая драгоценность требовала соблюдения всех уговоров. Мы втроём замечательно дружили.

Но однажды квартира пупса перестала существовать: исчезла со всем содержимым. Парта была пуста, Нади тоже не было, и пупсик навсегда покинул меня. Я скучала по Наде, мне всё нравилось в ней, мне хотелось, чтоб у меня тоже были светлые прямые волосы, как у Нади, а не тёмно-каштановые и вьющиеся. Её детдомовские платья, скромные и дешёвые, мне нравились, старенькие и потёртые на косточках, как у старушки, туфельки – нравились. Мне хотелось быть на неё похожей. И мне повезло: в магазине уценённых товаров я увидела такую же «хэбэшную» пёструю кофточку, и уговорила маму её купить мне. Такие простенькие, цветастенькие кофточки с яркими окантовками на рукавах и горловине носили все детдомовские девчонки - их так одевали. Кофточки эти - узорные, машинной вязки из хлопковой пряжи, в городе уже давно никто не носил и не покупал. Стоили они до безобразия дешево, после первой же стирки линяли, давали усадку и становились короче, а рукава перекашивались и растягивались, как макароны. Мама с недоверием и недоумением выслушала просьбу о покупке, но купила. Я успокоилась и на диво долго носила эту кофту дома, а кофта из благодарности, что не стала утильсырьём, не линяла и не тянулась, и выносилась до нитки.

Продолжение следует…

Наверх