Писахова знаю давно, наверное, с тех пор, как осознал себя. Помнится, особенно поразила плывущая по морю баня, душистые рябиновые веники и эдакий русоволосый и русобородый хитрый мужик, что банной шайкой черпает из моря рыбу.

Я взбирался на русскую печь, в ароматные, пахнущие хлебом и теплом сумерки, закрывал глаза, и казалось: вот-вот качнется печь и пойдет к морю. Тут почему-то и откуда-то выплывала избушка на курьих ножках, Баба-Яга. Все сказки мешались, и приходило ласковое смутное чувство, которое словами даже и не определить.

И еще помню, как читала мне сестра сказку о мороженых песнях. Слушал — и видел, как стоят женщины друг против друга и ругаются. Фартуки подоткнуты, руки в бока, глаза в злом прищуре, языки ниже подбородка, и в ясном морозном воздухе сыплются колечками бранные слова, как сосновые стружки, и с ехидным шуршанием оседают в большие кучи.

О, былина! Детям забава, юным утеха, старым отдых, работным покой.

Борис Шергин.

Может, рисковый труд и родил когда-то в Поморье такое неподдельное уважение к доброму и замысловатому слову, но только сказочник и «былинщик» еще и в начале века были на промысле в постоянном почете. Так, на Соловки приезжал великий говорун и баюнок Николай Нестерович, по кличке Фараон.

Жили промышленники-золотичане да лопшари в избушках длинное время, доставали зверя, так первое место за котлом ли, за столом ли всегда было Фараону. Посадят его в середку. Находились такие люди, что и табак ему крутят, другие чай доливают. А у Фараона слово слово родит. Из темноты только доносится: «А ну-ко, Николай Нестерович, сказывай еще сказку — все время быстрее идет». А уж Николай Нестерович такой был до баек сам не свой, ночь проговорит и, только услышав очередной всхрап, прикрикнет на темноту: «Спите, штоле крещеные?». А кто ли и отзовется: «Живем, батюшка, Николай Нестерович, живем». И течет далее былина.

Труд сказителя почитался самым высоким. А потому и выделялся сказителю пай промысловый — большой. Искра импровизаторского таланта была столь теплой и светлой в студеной и бесконечной февральской ночи, что в ее сиянии виделся какой-то сторонний, совсем иной мир: «Ведь с нар не слезешь, а на многое что посмотришь и чудное что разумеешь».

Под зыбучий свет сальника, когда еще дымный угар не весь вышел в дыру-пятник и сизо плавает под потолком, когда ноги разломило от долгого бега по неверным льдинам, а спина болит от юрова — тюленьих шкур, и руки разъело водой и солью, и ночь придавила избушку непроницаемо, а внизу, под самой горой шуршит беспокойное море — вот в эти минуты другим встает и шумное киевское застолье, и венценосный князь Владимир, и мед по-иному льется по шелковистым усам. Не будь такого говоруна, когда и промысел порой не в лад идет, когда и в бане месяц не мывались, когда едой-то поистратились — тут уж тоска нагрянет, и, кабы не веселое слово, «вот тут и вешайся».

Длинен был путь былины не только в веках, но и тропами долгими прошла она по России, пока осела в пинежском суземье, да так дословно, будто на «листвяной» доске высекли: ни словечка не добавила «государственная бабушка» Марья Дмитриевна Кривополенова. Но, добравшись до Поморья, на Терский Берег и Зимний, расцвела былина виртуозно и многокрасочно под плеск протяжный моря и вскрики чаек, ибо в длинные вечера «одну песню тошно слушать».

Тут, на Зимнем Берегу, нашлась достойная хранительница народного творчества Марфа Крюкова: она как бы собрала в себе те десятки тысяч стихов, что докатились до моря, и, переполненная этим богатством, тихо, незаметно жила в своей Золотице.

Потом время другое настало: пароходы большие поплыли по морю, «железные кони» пошли по земле, полетели по небу «стальные птицы», и можно стало самим разглядеть мир. А Марфа Крюкова так и оставалась со своими сказками.

Но однажды вспомнили о ней: ведь народное достояние забыть нельзя, а Марфа Крюкова была таким национальным богатством, целой сокровищницей оригинальной русской литературы. Стала Марфа собираться в города стольные, и тут изумились золотичане, словно никогда у них былины да сказки в чести не были: «Нашей-то Марфе да такие почести?»

Сам председатель сельсовета пришел к Марфе в большой глухой дом, осмотрел старушку перед отъездом, а у той валенки были рваные, так весь вечер чинил-ремонтировал самолично.

Настоящий талант — это не та искра, от которой только и остается легкий запах гари. Скорее — это звезда, которая хоть и гаснет со временем, но свет от нее еще долгое время согревает и тревожит нашу память.

Как-то апрельским шальным днем я был в Зимней Золотице. Побережник гнал по берегу песок, снег был легок и истаивал на наших глазах, солнце пенилось и грело, море стояло выше нашей головы, и горизонта не было совсем, ибо там, далеко, еще были льды, и оттого море сливалось с небом.

Частушка-«деревенщина»

Луг в конце деревенской улицы, а на нем вытоптанный крепкими ногами круг. Почему-то обязательно по кругу шла пляска, не пляска даже, а по-северному спокойный, бесстрастный, на первый взгляд, припляс. Главное в нем не коленца, а сопровождение — частушка. Поет один, потом другой, третий... Ее передают по кругу, словно ведут шутливый разговор, который никогда не закончить. Мелодия незамысловата, зато слова...

Более тридцати лет я была знакома с Тыко Вылкой. Мы встречались каждый раз, когда он приезжал с Новой Земли, а особенно часто после его переезда в Архангельск.

Тыко (Илья Константинович) живо и увлеченно рассказывал о жизни ненцев, о новостях, о промысле, об экспонатах для музея, пел любимые былины и песни, вспоминал слышанные еще в детстве загадки, пословицы и шутки; знакомил с новыми, сочиненными им сказками и песнями, говорил теплые слова о всех своих учителях...

О талантливом ненце, строителе новой жизни, отдавшем все силы, знания и способности своему народу, социалистической Родине, написано немало очерков. Я попытаюсь воскресить свои впечатления об Илье Константиновиче, о его встречах с замечательными людьми России —полярными исследователями и художниками, о его государственной деятельности в советские годы...

В ряду славных сынов Архангельска почетное место принадлежит ученому с мировым именем, выдающемуся естествоиспытателю-почвоведу, геологу, агроному Николаю Михайловичу Сибирцеву.

13 февраля (по новому стилю) 1860 года в семье потомственного северянина Михаила Ивановича Сибирцева родился третий сын, Николай. Отец, агроном с высшим образованием, преподавал естествознание, сельское хозяйство, математику и латинский язык в Архангельской семинарии. Будучи хорошо образованным человеком, он оказал большое влияние на детей, сумел привить им с юных лет скромность и трудолюбие, любовь к книге и познанию природы. И сам он являлся для них примером, когда изучал состояние земледелия в Архангельской губернии и сконструировал модель плуга, за что был награжден Вольным экономическим обществом двумя серебряными медалями. А за проведенные М. И. Сибирцевым метеорологические наблюдения ему выразило «искреннюю признательность» Русское Географическое общество. Со стороны матери, также поддерживается интерес к естествознанию — Юлия Григорьевна была дочерью лесничего Григория Ивановича Анциферова, «ученого форстмейстера» правления Северного округа корабельных лесов. (0б этом сообщили председателю Архангельского отделения Всесоюзного общества почвоведов Л. А. Варфоломееву архангелогородцы, знавшие семью Сибирцевых).

Семья Сибирцевых была большая — пять сыновей и четыре дочери, жили, по свидетельству племянницы Николая Михайловича 3. И. Окуловой, бедно, однако все сыновья получили высшее, а дочери — среднее образование. Два брата стали выдающимися учеными. Старший, Иустин Михайлович, был первым исследователем раннего холмогорского периода жизни М. В. Ломоносова и за большой вклад в дело поисков, сохранения и изучения материалов по истории Русского Севера первым среди архангелогородцев в советский период был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР. Николай Михайлович стал одним из основоположников современной науки о почвенном покрове Земли.

Дом, на втором этаже которого жила большая и дружная семья Сибирцевых, сохранился до наших дней — это бывший «соборный дом» на Троицком проспекте — ныне пр. П. Виноградова, 60. Сохранилось и здание духовного училища (ул. Урицкого, 8), в которое поступил в 1869 году девятилетний Николай Сибирцев.

Степан Федорович Огородников — наш земляк, известный историк, автор ряда книг и статей об Архангельске, знаток русского морского и военно-морского флота.

Родился С. Ф. Огородников 26 декабря 1835 г. (7 января 1836 г.) в Соломбале, в семье морского офицера. Вся его жизнь была связана с военно-морским флотом России, с Архангельском.

Исторический очерк «Соломбальское селение» (1863 г.) — его первая научно-исследовательская работа. В 1875 году Морской ученый комитет издал фундаментальный научный труд С. Ф. Огородникова «История Архангельского порта».

Есть в Архангельске такой старинный переулок, выходящий на Набережную. Здесь всегда тихо и хорошо, особенно весной. Но почему-то каждый раз мне становится тут немного грустно и вспоминаются слова Пушкина: «Мы ленивы и нелюбопытны».

Здесь, в этом переулке, жил когда-то замечательный человек ученый Иустин Михайлович Сибирцев. И хотя переулок этот носит теперь имя братьев Сибирцевых, до обидного мало знают об Иустине Михайловиче жители нашего города... А ведь без него невозможно по-настоящему представить культуру Русского Севера, да, пожалуй, и России в целом. Нет, это не преувеличение, ибо ценой его подвижнической жизни было создано Архангельское Древлехранилище, одно из лучших художественных и исторических собраний России, где сосредоточились тысячи и тысячи уникальных памятников старины. (Да-да, наш город обладал когда-то подобным музеем!).

Автор множества работ, Сибирцев являлся непревзойденным знатоком истории Русского Севера, я. возможно, для ее изучения никто еще не сделал столько, сколько сделал он. Прошли уже десятилетия с его смерти. И только теперь труды Иустина Михайловича Сибирцева получают подлинную оценку, а его научное наследство начинает подлинную жизнь.

На Севере, у Кольского побережья мчались в атаку на вражеские транспорты и корабли охранения советские торпедные катера» и фонтаны соленых брызг дыбились от штевней в облачное заполярное небо.

Торпедные катера... Эти небольшие, но грозные боевые корабли под командой отчаянных лейтенантов, старшин и боцманов стремительно неслись в атаки, словно истребители в небе. Удары их торпед были неотвратимы и смертоносны.

Одним из таких катеров, а позднее и их отрядом командовал онежанин Александр Осипович Шабалин, ставший дважды Героем Советского Союза, контр-адмиралом.

...Твердо выдвигаем на представление к награждению орденом Ленина рамщика лесозавода № 16-17 Мусинского Василия Степановича. Последний производственный показатель — 313 кубометров на рамо-смену, что составляет 227 процентов плана.

(Из телеграммы Севкрайкома ВКП(б) представителю Северного края при ВЦИК от 25 ноября 1935 г.).

Все главные улицы рабочей архангельской слободы — Соломбалы — сбегаются к колоннаде Дворца культуры лесопильного комбината. Одна комната здесь в канун золотого юбилея этого крупнейшего в своем роде европейского предприятия была отдана под музей. В ней три стола сдвинуты воедино и завалены фотографиями, рукописями, газетными вырезками. Отставной инженер комбината, смотритель будущего музея Евгений Иванович Вишняков,, присев на табурет, словно застыл среди этого хаоса. Очень любопытное письмо пришло из Москвы, Пишет рабфаковец двадцатых годов. Рассказывает, как во время пуска комбината в 1931 году по три технических кружка приходилось вести инженерам. Это значит, занятия каждый день.

Один из подвижников просвещения, науки и культуры XVIII века, которых двинская земля дала Отечеству, Александр Иванович Фомин — общественный деятель, ученый, книжник, истинный патриот родного края, автор ценных работ по изучению Севера.

Родился он 23 февраля (6 марта по новому стилю) 1733 года в Архангельске, в купеческой семье. Отец его, Иван Исакович, был старожилом* города, а дед, Исак Фомин, вышел в купцы из крестьян Княжестровской волости, «искусством и прилежанием в собственных торговых и гражданских общих делах гражданин почтенный» (В. Крестинин). Александр Иванович получил в наследство от деда сенные покосы в Перхачевской деревне Лисестровской волости. Помимо коммерческих дел, отец Александра Фомина, «знатный по своей честности», исполнял разные общегражданские службы: он был бургомистром в губернском магистрате в 1777—1778 годах, здесь же заседателем в 1780— 1785 гг, и оставил по себе память, как отметил историк В. В. Крестинин в своем замечательном труде о городе Архангельске, «защитника гражданской свободы», «бывшего прежде богатым купцом». О матери Александра Ивановича Фомина — Федоре Григорьевне — известно немного. Она была дочерью холмогорца Григория Латышева. Выходцы из этой семьи отличались благочестивостью, «ревностию к правде», «знатными» заслугами перед архангельским обществом.

В 1757 году группой единомышленников, в котору ю входили Василий Крестинин, Александр Фомин, Алексей Свешников и Никифор Зыков, в Архангельске было создано первое в Россим общество для исторических исследований. Вскоре «к четырем единогражданам» примкнули другие передовые деятели посада. Душою и подлинным руководителем вольного общества любителей истории был «степенный гражданин» города Архангельска Василий Васильевич Крестинин — впоследствии автор оригинальных исследований - по северной тематике.